Легендарный кутюрье Поль Пуаре

 Поль Пуаре

Поль Пуаре

Каждый, кто решил посвятить себя искусству, должен ответить себе: желает ли он обслуживать повседневные притязания публики, быть удобным приспособленцем — или способен взмыть ввысь, сломать стереотипы и перевернуть устои. В первом случае ждёт коммерческий успех, во втором ничего не гарантировано, кроме яркой судьбы… Легендарный кутюрье Поль Пуаре ничего не решал, следовал зову сердца и одевал эпоху.

Поль, душа моя, оставь в покое эти лоскутки, верни сестрам куклу!» -мама умела быть мягкой, но строгой с единственным сы­ном. С дочерьми, Мари и Мод, всё проще: кутают пупсов в обрезки материи — этого добра навалом у папаши Пуаре, торговца тканями, — и ладно. Но с Полем надо что-то делать, неплохо бы выучить его на зонтичного мастера.

А вокруг Париж, самое его сердце или, как принято гово­рить, Чрево. Ласково пригревает апрельское солнышко, играет в изумрудной листве плюща, скоро день рождения Поля, его первая круглая дата: 20 апреля 1889-го малышу «стукнет» 10 лет. Пора, пора подумать о его дальнейшей судьбе, несерьёзно это — лоскутки, платьица для кукол и ленты для сестрёнок.

Да только загад, как известно, не бывает богат: не сложилось с зонтичным мас­терством. Юный Поль очутился в подмастерьях у Жака Дусе. О, неслыханное везение, удача! Дусе — изысканный тонкий кутюрье, насквозь пропитанный духом Belle poque, по­мешанный на высокой моде. Всё рядом с ним возвышенно: и заказчицы-аристократки, и его невесомые порхающие манеры, и изящный интерьер -особая гордость эстета Дусе. Кажется, рядом с ним даже неотёсанное полено превратится в галантную штуковину. Что уж говорить о Поле, который стремительно вырос в амби­циозного самостоятельного кутюрье. И упорхнул к другому учителю — в Дом Ворта. Старика Чарльза Ворта к тому времени не было в живых, и Поль работал бок о бок с его сыно­вьями. Всё, что нужно было, -обрасти связями, набить руку в общении со взбалмошной богатой аристократией. Поль мгновенно усваивал уроки, и в 1903 году, будучи 24-летним, но опытным и дерзким, открыл собственный дом моды — спасибо матушке, которая забы­ла о зонтичных притязаниях, благословила и дала денег на самостоятельную карьеру.

Реформатор и ниспровергатель

В то время мода была одновременно скучной и помпезной: блёклые розоватые цвета, полупрозрачный муслин — и противовес пышные турнюры, тугие корсеты, из которых выглядывали мраморные плечи и оформленные декольте. Первым делом Пуаре взялся за силуэт: к дьяволу корсет! Пусть дамы дышат полной грудью! Заменить корсет и кальсоны на бра и пояс для чулок!.. И вот уже талия в платьях переместилась выше, под грудь: фигурки удлинились, на свет божий показались женские щиколотки. Поля вдохновляли греческие туни­ки: наряд должен держаться на античных точках опоры -тонких плечах и волнующе ниспадать. Дамы вняли нов­шеству, скинули удушливые корсеты, однако попутно выяснилось, что поголовно придётся худеть: грациозные формы наряда диктовали такое же «содержание».
Поля эта мало заботило: его музой была юная Дениза, возлюбленная и впоследст­вии жена. Что за жемчужина досталась моднику Пуаре: тонкая, черноволосая, летя­щая! Дениза рассыпалась во взаимной признательности: «Как здорово найти мужчи­ну, который ещё и является вашим супругом, и одевает вас так, будто вы явились из волшебной страны!»

Кстати, о странах. Восточные ориентальные мотивы сводили Пуаре с ума: какое буйство красок, какие орнаменты! Розоватый муслин рядом с ними — словно замарашка на фоне цветущей красавицы. И кутюрье взялся за ткани: добавил цвета, полосок, причудливых узоров. «Пусть женщины распускаются, словно цветы, — диктовал он на страницах своего журнала «Газет дю Бон Тон».

Его главный цветок — Де­низа — умудрялась сочетать миссию музы с обычной женской судьбой. Легко, словно играючи, подарила Полю четырёх дочерей — и всё так же вызывала ажиотаж своими нарядами. Любой выход в свет сопровождался напряжённым ожиданием: что на этот раз выкинет эта экзальтированная парочка? То юбка-брюки, то «хромая юбка»: как ему в голову пришло настолько заузить крой в шаге, чтобы модницы могли семенить кро­шечными шажками?.. А Полю и Денизе Пуаре не было дела до пересудов: Поль однозначно был лучшим кутюрье, он превратился в Творца, провозвестника новых тради­ций. Его предшественникам удавалось лишь удостоиться звания «портной высокого класса».

И ароматы, и гостиные

Дети росли, а вместе с ними расширялись сферы, в которых властвовал Пуаре. Старшая малышка, Розин, радовала взор и как-то по-особому пахла. «А почему бы не создать духи в её честь?» -посетила отцовскую голову мысль. Надо признать, дельная: все духи источали одинаковые ноты — роза, фиалка, гиацинт. Пуаре считал это плоским: духи — особая оболочка, вторая одежда, нужна индивидуальность. В фармацевтической лаборатории маэстро неустанно смешивал специи, ингредиенты — и вот оно, благоухающее чудо в каплях. Маленькое предприятие поименовали «Розин», так же назвали первый аромат, которым тут же повеяло от парижских модниц. Далее последовали духи, чей характер угадывался из названий: «Борджиа», «Запретный плод», «Рубашка Розины».

Вторую дочь счастливый отец тоже не обделил: обра­зовалось ателье «Мартин», здесь Пуаре сотоварищи придумывал и воплощал дизайн подушек, ковров, абажуров, комо­дов… Начинание опять-таки стало удачным: гостиные от Поля Пуаре, его фирменные штучки в интерьере подчёркивали отменный вкус хозяев. А эксцентричный князь Феликс Юсупов не мелочился: он заполонил вещицами из «Мартин» лондонскую квартиру…

И всё было мало деятель­ной натуре короля моды! Его слава уже гремела по миру, Россия держала равнение на мэтра, состоялись его лекции в Москве и Петербурге, произошла встреча с отечественной «королевой моды» -Надеждой Ламановой. О Рос­сии и госпоже Ламановой Поль отзывался восторженно и кратко: «Их одежда! Их кушанья! Этот пред-Восток! Осетры, икра, шали и сарафаны!» И отблагодарил коллекцией «Казань»: всё наотмашь, широко и роскошно.

Пожалуй, его коммерче­скому таланту позавидовали нынешние промоутеры: Пуа­ре угадал, что мода должна следовать за почитателями. И первым организовал вы­ездные показы на курортах, где нежились поклонницы его идей. Постепенно вояжи охватили всю Европу. Апофеозом стал, безусловно, костюмированный праздник «1002-я ночь», прогремевший 24 июня 1911 года. Пуаре предстал перед публикой восточным султаном, Дениза-любимой и любящей женой. Газеты строчили похвалы: «Одалиски из гарема Пуаре вызвали такой восторг у наших дам, что теперь даже почтенные супруги политиков готовы бросить всё и уехать к турецкому сул­тану, лишь бы иметь такие наряды». Казалось, триумф будет вечен…

«А войну мы придумаем…»

Всё изменилось в августе 1914 года, когда грянула Первая мировая война. Наверное, на ратных полях обошлись бы без Поля Пуаре, но чувство долга — странная штука, движимый им кутюрье почти на пять лет превращается в рядового солдата.Пять лет унижений и лишений: изматывали не ужасы баталий и окопные будни, земля из-под ног уходила от бессмысленности происходящего и собственной далеко не героической роли. Получив дисциплинарное взыскание, он вынужден пришивать пуговицы к солдатской амуниции, а тупое полковое начальство выходит из себя: «Как?! Этот ремесленник не умеет шить? Да он издевается!» Пуаре не издевался, ему и впрямь не приходилось держать в руках иголку. Однако кипучая энергия вкупе с талантом и здесь дают плоды: вдоль и поперёк рассмотрев солдат­скую униформу, Поль счёл её громоздкой и предложил усовершенствования…

Мир не лучше

Наконец, служба закончилась, а Пуаре мог продолжить дело своей жизни. Но… всё и все вокруг изменились, царствовали иные формы, веяния и имена. Поль озирался, словно в тумане, будто не узнающий повзрослевших детей. Время стало динамичным, действия — рациональными, перемены не могли не коснуться моды. Исчезли томность, нега, избыточность. На смену пришли строгие укороченные силуэты, функциональная длина, универсальный фасон. «Углы вместо плеч. Плоскость вместо груди., Клетка без птицы, соты без пчёл», — негодовал он.

Поль пытался войти в новое время, но терпел поражение, так как нёс за собой лоск и снобизм ушедшей эпохи. Возникали новые имена — сестры Калло, Ланвен, Пату, однако самой нестерпимой была Шанель — эта оборотистая портниха, неизвестно какой прихотью ставшая популярной. Ей претил успех довоенного императора парижских мод, а сам Пуаре не мог перенести маленьких чёрных платьев Коко. Как-то они столкнулись в Гранд Опера, Пуаре обратился с вопросом: «Мадемуазель Шанель, вы вечно в чёрных платьях. Это что, траур?» А Шанель ответила: «Да, по вам!»

Новые коллекции — и снова мимо цели, попытки заняться живописью — опять провал. Пуаре был вынужден продать свой дом и работать простым служащим, далее — полное банкротство и развод с женой. Интерес к нему стал сиюминутен: иногда театры заказывают костюмы, приглашают читать лекции в Сорбонне, но это лишь издевательские напоминания о былом величии… Шанель поторопилась «надеть траур» по Пуаре: он покинул мир навсегда в апреле 1S44 года — в полном забвении и нищете, один в оккупированном Париже.

…Как это часто случается, то, что не далось при жизни, настигло после кончины. В 50-х вновь проснулся интерес к Пуаре, публика наконец осознала масштаб его личности. На винтажных аукционах выставлялись вещи из коллекции Пуаре, ценники удивляли серьёзными суммами. Наверное, если бы маэстро застал оживлённую торговлю его творениями, вряд ли бы преисполнился восторга. Он одевал целую эпоху и половину мира, низвергал и провозглашал на царствие — ни за какие деньги подобное не купить.

загрузка...