Ханае Мори: бабочки в моей голове

Ханае МориБабочки в ее жизни были всегда, по крайней мере летом. В провинциальной окраине острова Хонсю солнца хватало вдоволь, и маленькая Ханае дни напролет наблюдала за порхающими красавицами. Лето -вообще славная пора. Все вокруг яркое, душистое! К тому же летом она выглядит как большинство сверстников — настоящая маленькая японочка. А вот зимой приходится ловить на себе любопытствующие взгляды: отец семейства, прогрессивный доктор и модник, одевал отпрысков по-европейски. В начале XX века это было пусть не вызывающим, но довольно смелым поступком. Так и сменяли друг друга времена года, Восток — на Запад: легкие сандалики гета — на добротные ботиночки, простенькое кимоно — на платьице и пальто. И дочь Страны восходящего солнца становилась француженкой… Потом Ханае скажет, что жизненный путь ей был предопределен благодаря отцовскому «западничеству». Ну и не обошлось без влияния имени: Ханае по-японски означает «лесной цветок».

Впереди юную почита­тельницу бабочек ждала обычная судьба — замужество, материнство, домашний очаг. О том, чтобы жена работала, добропоря­дочный японец и слышать не захочет. Все так бы и сложилось, и романтичная Ханае ничуть не противи­лась укладу, но у судьбы были свои планы. Сначала наша героиня получила университетский диплом по японской литературе,а потом грянула Вторая ми­ровая. Искусство изящной словесности пришлось от­ложить и пойти работать на текстильную фабрику…

Девять месяцев

Его звали Кен Мори. На­дежный, деловитый и серь­езный. Она — эффектная, романтичная и образован­ная. Чем не пара? Видимо, эти двое рассудили так же и создали ячейку японского общества. Ах да, маленький нюанс: семья Кена занималась производством тканей — чувствуете влияние судьбы? Неудивительно, что юная супруга Ханае тут же отправилась в школу кройки и шитья. И уже в мае 1951 года на престижной токийской улице открылось ателье. Ее ателье, ее студия, возникшая благодаря энтузиазму Ханае и деньгам Кена. Потом она скажет: «Это был обычный дом, где я заменила деревянные перегородки стеклом. Получился удивительный аквариум, в котором мы плавали, как экзотические рыбки, окутанные шелковыми тка­нями. Я заказала дорогие американские манекены, но они оказались хорошей инвестицией, поскольку люди останавливались и смотрели на удивительный магазин… А спустя месяц я уже баюкала нашего первенца. Удивительно, как много можно успеть за девять месяцев!»

И все-то ей удавалось: муж был обласкан, сынишка — накормлен и выкупан. А молодая бизнес-мама раскрывала секрет успеха и успеваемости: «10 пальцев слишком много для того, чтобы делать только работу по дому. Я сосчитала свои пальцы и решила, что пальцев левой руки вполне достаточно для того, чтобы выполнять работу по дому и быть хорошей женой».

И лишь одна наука упорно не давалась романтичному литератору-дизайнеру — планирование расходов и учет доходов. Словом, на бухгалтерию Ханае смотрела сквозь пальцы. Однажды за это пришлось поплатиться: «Я ничего не понимала в денежных вопросах. Если нужны были деньги, брала из кассы наличными и покупала ткань. Однажды в студию пришли налоговые инспекторы, я не имела по­нятия, о чем они говорят, и позвонила мужу. Он очень расстроился, узнав, что я не вела учет бухгалтерии. Кен сделал все необходимые расчеты и подготовил нужные документы. В этот момент он понял, что наша студия может стать насто­ящим бизнесом. Он стал президентом, а я осталась дизайнером». Кстати, угадайте, какой логотип выбрала чета Мори для своего детища. Конечно, порхающих бабочек.

В Париж! И в Нью-Йорк…

После войны в ателье частыми гостями стали жены американских военнослужащих, которые приносили вещи в качестве образцов. Для Ханае было открытием, что одежда в Америке шьется по лекалам, строго подгоняется по фигуре, у нее есть объем. В то время как японская одежда шилась из четких геометрических форм, была прямой и плоской. Конечно, пикантно приспущенные на спине кимоно давали фору соблазнительным европейским декольте, но в целом японский «халат» проигрывал объемным платьям. И «мадам Баттерфляй» поддалась новизне: «Японки были полностью одеты, когда приходили ко мне на примерку, они лишь подбирали цвет шелкового полотна. Американки же заставили меня работать с пропорциями, телом женщины, научили видеть фигуру, за что я им чрезвычайно благодарна».

Целое десятилетие все шло ровно: стабильные заказы, постоянные клиенты, подкидывал работы местный кинематограф, заказывая костюмы для лент. Но в какой-то момент бабочкам, наполнявшим все ее су­щество, стало тесно, потребовались новые горизонты…

В 1961 году ее встречал Париж. Пока — как обычную туристку, которой взбрело «в голову дни напролет сидеть на модных показах. Это было великолепно, но… У истоков модной индустрии стояли три мэтра — Диор, Карден, Живанши. Они восторгались женщинами, боготворили их, но… видели лишь дополнением к статусу мужчины. А для тех, кто был истинным хозяином жизни, для них кроились модные костюмы и тончайшие рубашки.

То ли дело Великая мадемуазель! Усилиями Коко Шанель женщины пре­вращались в воплощение элегантности. К счастью, модельер не отличалась высокомерием и согласилась пообщаться с любопытной японкой. Потом Ханае скажет: «Иногда мы не можем вспомнить лица собеседника, Шанель запоминалась навсегда. Она сказала: «У вас прекрасные черные волосы. Вы должны оттенить их красоту солнечным оранжевым». Но моим любимым цветом всегда был черный. В итоге_мы остановились на черном костюме с оранжевыми петлицами. С этого момента я захотела стать настоящим кутюрье…»

Париж Парижем, но Ханае вознамерилась не обойти вниманием и Нью-Йорк. Планы были често­любивые, не только себя показать, но и поднять престиж родной Японии: «Однажды я спустилась в подземный этаж одного из нью-йоркских магазинов, где продавались дешевые и некачественные вещи по цене не выше доллара за блузку. И все они были из Японии. Это был шок. Наша страна с восхитительной ни на что не похожей культурой до сих пор была известна как страна, производящая бросовую одежду… На верхних же этажах магазина я обна­ружила качественные и дорогие вещи «родом» из Европы или Америки. Я знала, что моя страна заслуживает большего уважения, и в тот момент поклялась, что моя одежда будет скоро продаваться здесь, на верхних этажах универмагов».

Маленькая женщина с самурайским духом слов на ветер не бросала: в 1965 году после показа ее коллекции «Восток встречает Запад» многие известные универмаги Нью-Йорка заключили с ней контракты, признав дизайн оригинальным.

С этого момента на­чинается триумфальное шествие «мадам Баттер­фляй» по странам и континентам. 1977 год стал для Ханае годом окончательного признания: ее приняли в члены Синдиката высокой моды, в Париже открылся ее бутик и дом Haute Couture. Ее платья покорили принцессу Грейс Келли. Им отдали должное Нэнси Рэйган, Хиллари Клинтон и Софи Марсо. Но все это будет позже, а пока… Пока бабочки стремились дальше и выше.

Став на крыло

…Модели порхали по сцене, развевались невесомые ткани, дерзко мелькал то лист, то бамбук на рукаве, кружева образовывали цветущие бутоны, фигурные вышивки выдавали филиг­ранную работу мастеров. А «мадам Баттерфляй» принимала комплименты. В основном говорили то, что она не единожды слышала. Что ее «воротник а-ля Мао» в блузках и платьях — «это что-то», что она объединила утонченность Востока с консерватизмом Запада; что ее модели — это эротичность таинственных гейш, щепотка театра. Но россыпь иероглифов, карусель цветов… И все это в рамках европейских канонов. Наконец она услышала самый приятный комплимент: «Мадам Баттерфляй, вы — маленькая японская «Мадемуазель Коко»! Что вы чувствуете теперь?» Ресницы Ханае дрогнули, словно крылья бабочки, и кутюрье призналась: «Да, я завоевала мир, в которому женщины занимали не так много места. Coчетая традиции и современность, надеюсь, помогла людям познать себя. В моду пришло новое поколение японских стилистов — Микимото, Кензо, Мияке. Я рада,что они известны, и горжусь своей страной… И, знаете, до сих пор вспоминаю стайки ослепительных бабочек, что порхали в родной деревне. Они не признают границ, они любопытны… Стоит позволить себе быть любопытной, и откроется мир, о котором вы не могли и мечтать…»

загрузка...